eng
 
Stereo&Video, No. 212, октябрь 2012 г.
20 лет спустя

Двадцать лет назад на «Мелодии» вышла знаковая для постперестроечной России пластинка группы Андрея Сучилина «До Мажор» под названием «Noema». Оставив след в истории, она тем не менее могла кануть в вечность, если бы не расширенное переиздание альбома, готовящееся сегодня в «Геометрии».

Я встретился с Андреем Сучилиным перед концертом, приуроченным к празднованию его 53-го дня рождения. Концерт представлял собой полу-джазовый, полуроковый джем-сейшен с участием самого Сучилина, а также пришедших поздравить мастера друзей-музыкантов — Алексея Айги, Фёдора Амирова, Владимира Кислякова, Николая Рубанова, Александра Царовцева, Антона Ефимова, Владимира Глушко. Вместе они исполнили импровизацию, безусловно, отличающуюся от того, что в прошлом веке играли ноэмовцы (прежде всего отсутствием нот перед глазами, а порой даже тональности «в струнах»). Впрочем, музыка «До Мажора» в 90-е также воспринималась как импровизация, несмотря на то что тогда Сучилин честно выписывал все инструментальные партии...

Группа «До Мажор» сформировалась в 80-е годы. Каким вы видели будущее коллектива в то время?

Удалось сформировать более или менее постоянный состав и записать три-четыре — точно уже не помню — пластинки, две из которых изданы. Что касается неудавшегося: была идея соединить строго выписанную музыку с абсолютно свободной импровизацией, с электронными экспериментами, которые мы в то время делали, как умели, тогда ведь только-только начали появляться первые семплеры...

Как бы вы определили жанр и стилевую основу «Noema»?

То, что у нас тогда получилось, получилось как раз в результате попытки преодоления стиля. Позднее это стали называть постмодерном, хотя проис-
ходило это не вполне сознательно. У нас был клавишник, восхищавшийся Паулем Хиндемитом, Арнольдом Шёнбергом, — хорошо образованный музыкант. Сам я к тому моменту узнал, что существует минималистическая, репетитивная техника, и решил, что этим следует заниматься. Но поскольку мы всё-таки были разные, упомянутые увлечения проявились скорее в сольных работах. А «До Мажором» рулил рок — пусть и со всякими добавками, прибавлениями, убавлениями, но именно рок. В последние годы я ухожу совсем в другую музыку, и мне уже неинтересна ни репетитивная техника, ни додекафоническая, ни так называемый актуальный джаз. Сейчас всё изменилось. Огромную эволюцию проделали все столпы экспериментаторской музыки — и в джазе, и в роке, и в академической музыке. Да, собственно, академической музыки как таковой не осталось. Её просто нет.

Примерно в те же годы, когда была записана «Noema», вы выступили в качестве продюсера, создав лейбл «Objective Music». Какие цели при этом преследовали?

Ну, во-первых, — издавать самого себя. Второй довольно важный момент — я хотел издавать своих друзей. Сделал серию сборников «Суп с котом» — это ни много ни мало пять пластинок. А в 90-е годы издать пять сборников независимой музыки — дело не из лёгких. Я и сейчас их слушаю с удовольствием. Не потому, что там всегда хорошая музыка (встречается и плохая), а потому, что там представлен удачный срез времени, которое очень мало задокументировано.

Вы были одним из организаторов фестивалей инди-музыки «Индюки» и «Обратная сторона Земли». Как вам сегодняшнее состояние неформатного искусства?

В 90-е независимой музыкой можно было назвать всё что угодно: и «До Мажор», и «Комитет Охраны Тепла», и Олесю Троянскую. Я тогда шутил, что независимую музыку играют либо те, кто совсем не умеет играть; либо люди, которые играют интересную только им самим музыку; либо те, кто играет музыку интересную и популярную, но при этом не попали в обойму. А сейчас... Я иногда общаюсь со старыми брюзгами, которые говорят, что вот, ничего же нет, совсем ничего. На самом деле есть огромное количество групп — интересных во всех отношениях. Другое дело, что от их деятельности нет резонанса, но ведь сейчас нет резонанса почти ни от чьей деятельности. Вы можете выпускать по 10 пластинок в год, делать успешные западные концерты и никого это не будет волновать.

Расскажите о работе в студии Константина Брыксина в Зеленограде.

Костя — замечательный, абсолютно либеральный человек. Его студия располагалась там же, где сидел Барыкин с остатками своей команды. Когда Брыксин услышал, что мы играем, у него глаза на лоб полезли. Но, к счастью, он отнесся к нам не как к сумасшедшим, а по-доброму.

Константин «КаБэ» Брыксин, в свою очередь, подробно рассказал Stereo&Video о том, как записывалась «Noema»: 
Сразу скажу, что Андрей Сучилин был «Энерджайзером» этой работы... Он, как Фигаро, был то в павильоне, то за пультом, когда сам не записывался. Так что сводили практически «в четыре руки», и его помощь была совсем не лишней. Студия в то время у нас была начинающая, поэтому в качестве основного микрофона использовали ламповый ленинградский «ЛОМО 19А-19» — очень чувствительный и посему постоянно шумящий. Казалось, что он воспроизводил шум из своих же недр, а нормальных «шумодавов», не искажающих сам сигнал, у нас тогда не было. Если бы мы каким-то чудом — за бешеные, заработанные непосильным трудом деньги — не приобрели Neumann (кажется, 87-й), то этой записи (по крайней мере, в таком удобоваримом на тот момент виде) могло бы и не получиться... Так что хвала Neumanny!
Мы располагали всего четырьмя каналами для записи («Ampex» величиной с человеческий рост), одним процессором эффектов, 16-канальным пультом и одной клавишей «Korg Роlу-800», обеспечивавшей все «негитаробарабанные» звуки (руководил ею Саша Соколов). Все работали на пределе возможностей, без расслабона. Приходилось записывать с промежуточным сведением: прописывали сначала барабаны (два стереоканала), аналогично бас и гитару, затем всё это сводили на два канала, освобождая, таким образом, два других. Затем дописывали вокал и еще одну гитару, как правило, а при окончательном сведении дописывались ещё партии вживую, например клавиши. Поэтому все получилось так живенько и весело, эстетски изобретательно. Из-за того, что 4-канальный «Ampex» нам достался всего с двумя бобинами фирменной 2-дюймовой пленки длительностью по 45 мин, всё время приходилось писать и тут же стирать старые записи других исполнителей. Следы таких «недостёртостей» кое-где слышны.

После ремастеринга, выполненного в 2008 году для «Геометрии» Евгением Гапеевым, качество звука, безусловно, стало лучше. О том, зачем эта работа была затеяна, рассказал глава лейбла Павел Кострикин:
«Noema» — крайне интересный альбом, современный и актуальный, несмотря на то что уже выходил на виниле. Есть такое английское выражение: «Рау attention». Действительно, сейчас за внимание людей приходится буквально платить, чтобы они поняли: «Да, это оно!» Некоторые думают, что можно обойтись без физического издания. Но мы считаем, что достойная музыка пока еще требует того, чтобы коллекционер имел возможность подержать издание в руках, причём оформленное не абы как. Мы никогда не издавали диски с применением дешёвого материала — всегда старались сделать качественные, дизайнерские вещи. Иначе это просто звук — нули и единицы... Если это не сделаем мы — не сделает уже никто и никогда!

Константин Юстов
Stereo&Video, No.212, октябрь 2012 г.